Истории Игоря Петрова

Обсуждение конкретных листовок, связанных с ними боевых эпизодов и персоналий.
Ответить
Отец Сергий
Сообщения: 21
Зарегистрирован: 15 авг 2012, 23:01

Истории Игоря Петрова

Сообщение Отец Сергий »

Совершенно случайно наткнулся на сайт газеты "Русская жизнь", в которой публикуются исторические исследования, эдакие исторические зарисовки и про войну, немецкую пропаганду и людей.
Историй три: "Яркость на пределе", "На разных полюсах" и "Три жизни переводчика Сапковского".
Вот ссылка: http://russlife.ru/authors/igorpetrov/

Кроме того, скопирую сюда данные рассказы

"Три жизни переводчика Сапковского".

Евгений
Иоганнес Р. Бехер, поэт-экспрессионист, коминтерновец и автор государственного гимна ГДР, после войны в нескольких статьях вспоминал историю про молодого советского переводчика, поставившего себе «задачей жизни» перевести на русский язык произведения Фридриха Гельдерлина. Когда этого переводчика в 1941-м призвали в армию, он взял с собой томик Гельдерлина, чтобы работать над текстами в «коротких перерывах между боями». Увы, переводчик попал в плен и — концовку Бехер варьировал — то ли умер от последствий тяжелого ранения, то ли был расстрелян за то, что отказался стать осведомителем. «Этот русский, — Бехер не жалел пафоса, — погиб за свою родину, но одновременно и за Германию Гельдерлина!»

Переводчика, о котором столь торжественно писал гэдээровский министр и лауреат, звали Евгений Садовский. Он родился в 1911 году в Мариуполе, закончил в Москве иняз (тогда Институт новых языков). Первой его большой работой стал перевод романа Г. Манна «Юность короля Генриха IV», изданный в 1939-м. Талант Садовского казался многогранным: одновременно с переводческой деятельностью он учился на физмате МГУ (к началу войны закончил четыре курса) и был сильным шахматистом. «Когда разразилась война, он в первый же день ушел на фронт. В армии, говорят, он остался таким же, каким был всегда: человеком благородной души и большого мужества. В последний раз его видели на Смоленщине, когда ночью, полуодетый, он во время внезапной атаки фашистов выбегал из горящего дома», — рассказывал позже товарищ-мемуарист, добавляя, конечно, неизменную деталь о томике Гельдерлина в полевой сумке.

Кстати, судя по мемуарам, литераторы, будь то ополченцы из «писательской роты» или призывники из ИФЛИ, книги с собой на фронт везли массово. И не только стихотворные тетрадки, но и нечто поувесистее, вплоть до четырех томов «Тихого Дона». Но здесь не до ерничанья, ведь многие, едва ли успев начитаться на редких привалах, так и остались навсегда под Смоленском, Ельней или Вязьмой.

В 1956-м жена Садовского написала запрос о судьбе мужа в редакцию «Красной Звезды». Ее вызвали в министерство обороны, в отдел по учету потерь, и вручили официальную справку: «Ваш муж техник-интендант 1-го ранга Садовский Евгений Иванович 27 января 1942 г. пропал без вести в бою с немецко-фашистскими захватчиками», на документе сохранилась расписка «Ответ получила на руки». В том же году в Свердловске переиздали «Юность короля Генриха IV», на что в 1958-м «Новый мир» внезапно отреагировал разгромной рецензией. Процитированные новомирским зоилом пассажи и впрямь режут ухо: в диалогах Генриха и его свиты проскальзывает не то монаршье косноязычие, не то отчаянный вызов школе буквалистского перевода. Лишь в 1969-м друзьям Садовского, наконец, удалось пробить издание «Гипериона». Главный роман Гельдерлина Садовский перевел еще до войны; тридцать лет рукопись пролежала в ящике стола. Через год имя и подвиг Садовского были канонизированы: о его трагической судьбе написала «Литературка» (статья называлась «Со стихами в рюкзаке»); его память почтили на Смоленщине, где он погиб; наконец, ему была посвящена небольшая глава в сборнике «Строка, оборванная пулей». В Москве в ЦДЛ есть мемориальная доска «Московские писатели, погибшие на фронтах Великой Отечественной войны». Последнее имя во второй колонке: Е.И. Садовский.

Ойген
Рота пропаганды 693, расквартированная в 1942–1943 годах в Орле и ответственная за издание газеты «Речь», не могла пожаловаться на отсутствие ярких личностей. Чего стоил один зондерфюрер Бай — белоэмигрант, затем пронацистский журналист, затем конфидент невозвращенца и авантюриста Беседовского, затем — как и было сказано — зондерфюрер, затем успешный предприниматель и, наконец, на склоне лет вице-президент общества дружбы «ФРГ — СССР». Или Владимир Самарин (Соколов), в 70-х почтенный преподаватель кафедры славистики Йельского университета, а тридцатью годами раньше пламенный публицист, разоблачавший со страниц «Речи» заговор мирового жидовства. Или редактор этой самой «Речи» Михаил Октан (Илинич) — живая иллюстрация того, что и в оккупации действовали социальные лифты: заштатный одесский инженер стал золотым пером коллаборационистской прессы. В «Речи» было семь сотрудников, это магическое число повторяется в различных источниках, см. например, воспоминание случайного военкора: «Когда я был в Орле в 1943-м, я зашел в редакцию... Все семеро сотрудников были пьяны» или мемуар того же Самарина: «В редакции „Речи“, помещавшейся в трех небольших комнатах, работало 6–7 человек: редактор, его заместитель, три сотрудника... машинистка и переводчик». Редакционное фото не сохранилось, но его несложно представить: вот сам редактор Октан — «высокий худой человек в черной танкистской форме с двумя или тремя немецкими медалями», вот ранняя лысина «сына царедворца» и «жертвы репрессий» Самарина, вот остальные сотрудники — Азбукин, Богомолов, Петров, Софронова — и, наконец, в уголке — самый незаметный, безымянный. Хотя он заполняет половину газетных полос, его фамилия в газете не фигурирует, ведь он лишь переводит присылаемые из Берлина фронтовые сводки — в последнее время все больше о сдаче тех или иных городов, стыдливо именуемой выравниванием линии фронта. Переводчика зовут Евгений Садовский. В немецкой характеристике («Политически и культурно весьма подкованный, интеллигентный молодой русский гуманитарий, убежденный поклонник немецкого образа жизни и немецкой культуры») Садовский рассказывает, что по своей воле перебежал 25 января 1942-го на немецкую сторону и — очевидно, минуя лагерь военнопленных — уже 19 февраля был зачислен в штат «Речи». В июле 1943-го очередное «выравнивание линии фронта» задевает Орел — редакция «Речи» эвакуируется сначала под Брянск, затем в Бобруйск. Здесь Садовского перехватывает айнзацштаб рейхсляйтера Розенберга, учреждение в 1943-м (видимо, решив, что лучше поздно, чем никогда) озаботившееся сбором информации об СССР. Десятки оставшихся в оккупации советских ученых строчат на радость айнзацштабу разработки. Диапазон тем широк — от «Советская художественная литература как оружие подготовки коммунистами мировой войны» до «Разведение скота в Дагестане». Но Садовский опять остается в тени. Из очередной характеристики: «Его нужно постоянно подталкивать, чтобы он преодолевал свою леность». Айнзацштаб эвакуируется из Минска в Верхнюю Силезию и — уже на грани самораспада — командирует Садовского в пресс-службу «Вельтдинст»: «Так как он хорошо говорит по-немецки, много знает о большевизме и кроме того на собственной шкуре знаком с еврейским вопросом». О подоплеке последнего оборота можно лишь гадать: то ли Садовский внезапно припомнил жидомасонский заговор против издания Гельдерлина, то ли айнзацштаб хотел потрафить антисемитам из «Вельтдинста». Где-то по дороге из Верхней Силезии во Франкфурт следы Садовского окончательно теряются в багровом зареве наступающего 45-го.

Юджин
В 1952 году в округе Колумбия на американскую землю ступил иммигрант по имени Eugene Sadowski. Головоломные виражи — не редкость в биографиях эмигрантов второй волны, а вот верность имени из советского паспорта удивительна. Разумеется, Садовский не мог знать о своей посмертной карьере в СССР, однако опасаться чекистского колпака после службы в «Речи» и айнзацштабе имел все основания. Впрочем, американский мистер Садовски уже не переводчик и вообще не литератор: в начале шестидесятых он поселился во Флориде и преподавал математику (физмат МГУ пригодился!) в университете Майами. В 1964-м стал членом Американского математического общества. В соавторстве опубликовал несколько статей с суровыми названиями вроде «The kernel of the wreath product of semigroups». В конце шестидесятых переводил с русского на английский материалы для сборников «Soviet Mathematics» (ровно в то же самое время, когда в Москве печатался «Гиперион», а «Литературка» рассказывала про «стихи в рюкзаке»). Параллельно играл в шахматы на первенство Флориды. Умер в 1987-м.

Социальные сети, в которых мы все давно барахтаемся, позволяют достаточно быстро найти «Фейсбук» американской дочери Садовского. С тех пор как я раскопал эту историю, я думаю о том, не написать ли ей. «Дорогая миссис X, а Вы знаете, что...» Нет, это чересчур прямолинейно. Может быть, обходной маневр: «А у Вас случайно не сохранились неопубликованные переводы Гельдерлина?» Похоже на пароль из давешнего шпионского романа. Отзыв, натурально: «Простите, Hoelderwho?» Явка провалена. Профессор Плейшнер изменившимся лицом бежит окну. В этой истории, как и у ее протагониста, нет никакой морали.



"На разных полюсах"

Степанов

В мае 1951 года молодой американский историк Александр Давидович Даллин приехал в Париж, чтобы в рамках «Гарвардского проекта» взять интервью у старого русского историка Дмитрия Петровича Степанова.

Словосочетание «Гарвардский проект» обладает в глазах бытового конспиролога маниакально-притягательной силой, как минимум с тех пор, как бывший сотрудник проекта Г.П. Климов узрел в нем лик диавола и возопил, даже несколько раз. С диаволом или без оного, но когда в начале 50-х заокеанские алхимики распаковали тигли и реторты психологической войны, они обнаружили, что у них не хватает главного элемента, способного превращать свинец газетных колонок в золото пропаганды: информации о противнике!

With a little help from their friends из ВВС США экспедиция «Гарвардского проекта» обосновалась в Мюнхене и принялась расспрашивать эмигрантов второй волны, в большинстве своем все еще ютящихся в бараках лагерей ди-пи (displaced persons — перемещенных лиц), о жизни в СССР. Сохранившийся опросник демонстрирует предельно широкий диапазон тем: вопросы варьируются от фривольного «что вы чаще всего делали вместе с вашими подругами?» до лобового «поддерживаете ли вы мысль о сбрасывании атомной бомбы на Москву?». Но в экспедиции были и узкие специалисты: так, например, Александр Даллин, сын известного меньшевика Давида Далина, интересовался главным образом историей недавней войны и условиями жизни на оккупированных немцами территориях. Через несколько лет он выпустит книгу German Rule in Russia 1941–1945, в немалой степени основанную на этих уникальных интервью и до сих пор считающуюся классической.

Многие собеседники охотно шли на контакт с американцами — интервью растягивались на несколько сессий, а общий объем сведений от одного респондента достигал пары сотен страниц. Еще бы — за потраченное время интервьюируемые получали денежную компенсацию, скромную по американским меркам, но более чем сносную по меркам ди-пийским. Плюс многие из них лелеяли надежду если не на трудоустройство, то хотя бы на словечко, замолвленное перед иммиграционными службами США.

Парижского собеседника Александра Даллина столь низменные материи интересовали мало. Его дневники того времени являют сплав упрямого богоискательства и повседневного самоедства. За несколько дней до визита Даллина, к примеру, он записывает: «Сегодня я проснулся с ужасно тяжелым чувством пустоты внутренней и ожесточенности. Я начал молиться чисто формально, словно я не обращался к Богу, а чувствовал перед собой какую-то пустоту. Потом только появилась в душе теплота, и молитва стала внимательной и укрепляющей или, лучше сказать, восстанавливающей».

Постоянным рефреном в дневнике проходит мысль о том, что надо быть снисходительным к людям, что не следует раздражаться и что смирение и терпение не совместимы с обидой и негодованием. Информации о встрече с Даллином в дневнике (по крайней мере, в его опубликованной части) нет, но, судя по записи интервью, Дмитрий Петрович не стал расходовать свою снисходительность на посторонних:

Мы должны насладиться досыта поражением и позором Германии, которое придет рано или поздно... И когда мы снова и окончательно вторгнемся в Пруссию, от нее камня на камне не останется.

— «[Генерал] Власов был, вероятно, карьеристом, который сам себя убедил в своем предназначении»;

— бургомистр Смоленска Меньшагин — «всецело продукт советской системы»;

— глава Локотского самоуправления Каминский — «авантюрист, глупый и самовлюбленный, чванливый, политически безграмотный, форменный бандит»;

— редактор газеты «Речь» Октан — «законченный негодяй».

За какие-то четверть часа раздав всем сестрам по серьгам, Дмитрий Петрович почувствовал себя утомленным и выпроводил интервьюера. Чтобы отвязаться от дальнейших расспросов, еще один эпизод своей биографии он пообещал изложить письменно. В архиве Гарвардского института до сих пор хранится манускрипт с примечательным названием «Д. Степанов. История российской национал-социалистической партии в Минске. Февраль — май 1944 г.».

Конечно, ни французские власти, ни экспедицию «Гарвардского проекта», ни советских чекистов маскарад с псевдонимом не мог ввести в заблуждение. На самом деле Дмитрия Петровича звали вовсе не Степанов, а

Кончаловский

Дмитрий Кончаловский (родился 28.03.1878, здесь и далее по новому стилю) был младшим из трех сыновей Петра Петровича Кончаловского, помещика, затем мирового судьи, затем ссыльного и наконец переводчика и издателя. Старший брат Максим (родился 13.10.1875) стал известным врачом, средний Петр (родился 21.02.1876) — знаменитым художником. Малая дельта между датами рождения братьев объясняется не сверхъестественными обстоятельствами, а нетривиальной структурой семьи Кончаловских: няня их первой дочери Акилина Максимовна стала фактически второй женой Петра Петровича. Несмотря на этот, как выразился в своих мемуарах Максим Петрович, «переплет», семья была удивительно сплоченной: после смерти отца все братья и сестры проявляли трогательную заботу и об обеих матерях, и друг о друге.

В конце 80-х Кончаловские перебрались в Москву, где Дмитрий Петрович закончил историко-филологический факультет университета. Затем он два года был слушателем в Берлинском университете, что в 1943-м позволило ему назвать себя «человеком... впитавшим немецкие культурные ценности и сохранившим в своей душе благодарность за счастие быть воспитанным и идейно, и нравственно по немецкому лекалу».

В письмах сестре тридцатью годами раньше акценты, впрочем, расставлялись несколько иначе: «Я почувствовал всю красоту и величие Франции, как только очутился в закопченной, черной Германии и увидел все эстетическое ничтожество и убожество прославленной германской культуры».

Призванный в армию после начала Первой мировой и охваченный патриотическим угаром Дмитрий Петрович и вовсе требует «искупления, самого беспощадного искупления всего совершенного, мы еще должны позлорадствовать, в свою очередь, мы должны насладиться досыта поражением и позором Германии, которое придёт рано или поздно... И когда мы снова и окончательно вторгнемся в Пруссию, от нее камня на камне не останется».

Отношение Кончаловского к Германии снова переменится уже после Версаля, условия которого он сочтет несправедливыми и кабальными. Он даже переведет для Госиздата брошюру (читателей-кейнсианцев прошу встать) Дж.М. Кейнса «Экономические последствия Версальского мирного договора».

На вопрос «что я делал во время революции», писал Дмитрий Петрович в мемуарах, «самым правильным ответом был бы: жил». Жил, пытался в голодные годы военного коммунизма прокормить семью, приспосабливался к новому, не слишком прекрасному, миру. Преподавал в университетах, сначала историю Древнего Рима, затем, будучи разоблачен бдительными комсомольцами как буржуазный прихлебатель, аполитичную латынь. Сумел издать несколько переводных и собственных книг, впрочем, еще больше издать не удалось. В самое безденежье давал частные уроки.

Тем не менее представлять автора, в 1938 году публиковавшего рецензии в журнале «Историк-марксист», жертвой режима было бы некоторым упрощением. Кончаловский не питал симпатий к советской власти, но и не конфликтовал с ней. На вопрос, почему он спасся, при том, что 80% коллег и знакомых (оценка самого Кончаловского) были репрессированы, он честно отвечал, что его спасли две вещи: прямота — своих взглядов он никогда не скрывал — и фамилия.

Сына Кончаловского призвали в Советскую армию как военврача (он погиб на фронте в 1944-м), а сам Дмитрий Петрович с женой и дочерьми в октябре 1941-го отправился на дачу под Можайском, где и дождался прихода немцев. Через месяц произошло несчастье, окончательно снявшее для Кончаловского вопрос, на чьей он стороне: во время нападения партизан были ранены его дочь и жена. Отступая из Можайска, четвертая танковая армия вермахта забрала Кончаловских с собой, семья была эвакуирована в Смоленск, где Дмитрий Петрович стал сотрудником отдела активной (т.е. направленной на разложение стоящих на данном участке фронта советских частей) пропаганды: «После большевистских палачей и угнетателей немецкие солдаты казались мне рыцарями света, ведущими священный бой с исчадиями ада».

Чтобы не подвести своих советских родственников, Кончаловский взял себе псевдоним:

Сошальский

Очень скоро Дмитрию Петровичу стало очевидно, что и в отношении рыцарства, и в отношении света он попал впросак. Освобождение от Сталина вовсе не принесло чаемой свободы, скорее наоборот. Классовое безумие Маркса и Ленина Гитлер и Розенберг (Кончаловский, как и подобает историку, проштудировал первоисточники) крыли безумием расовым. Антипатия, впрочем, оказалась взаимной. В сохранившемся отчете смоленской службы безопасности (СД) от декабря 1942-го «профессор Сошальский» обвиняется в том, что «мыслит абсолютно великорусски, если не панславистски», подозревается в скрытом карьеризме и стремлении стать «министром по вопросам религии и культуры» в будущем русском правительстве. Утешала эсдэшников лишь мысль, что никакого русского правительства никто в Берлине и не планирует создавать.

В июле 1943-го Дмитрий Петрович составляет весьма примечательный меморандум. На 14 страницах ему удается совместить несовместимое: трезвый и взвешенный анализ ситуации и наивную надежду на «доброго фюрера», который (вероятно, поглощенный иными заботами) оказался слегка не в курсе того, что творят в России его присные.

На немного окаменевшем академическом немецком начала века Кончаловский перечисляет краеугольные камни оккупационной политики:

— обращение с военнопленными и перебежчиками, вызвавшее их массовую гибель зимой 1941/1942 года;

— насильный угон остарбайтеров;

— жестокую эксплуатацию крестьянства, ничуть не меньшую, чем при большевиках;

— отказ от гимназий и высших учебных заведений, ограничение образования начальным и техническим;

— разделение немцев и русских «даже в мелочах — к примеру, в вопросах входа в какие-то заведения или использования дорожек и скамеек»;

— и, наконец, пропагандистскую брошюру об «унтерменшах», призванную «поставить русского человека перед всем миром к позорному столбу».

Ленинградский профессор-фольксдойч браво рапортует: слышал в СССР о двух Кончаловских – художнике и враче; об историке ничего не слышал.

Из всего этого следует вывод: «Необходимо не только принципиально изменить политику по отношению к русскому народу, но и призвать его на борьбу с большевизмом и передать решение его судьбы в его собственные руки».

До Гитлера меморандум, конечно, не дошел, но Розенберг и, вероятно, Геббельс его прочли, что, впрочем, никак не отразилось на восточной политике рейха.

Но известное фрондерство Кончаловского вполне сочеталось — как, вероятно, и при советской власти — с повседневным конформизмом. В июле 1943-го по Минску разносится слух о том, что академик белорусской Академии наук Николай Михайлович Никольский — ему тогда было под семьдесят — сбежал к партизанам. Немецкая администрация несколько ошарашена — маститый историк религии вроде бы был готов с ней сотрудничать и даже взял аванс на написание эпохальной этнографической разработки «Обычаи при помолвке и свадьбе». Это сакральное знание безусловно помогло бы проникнуть в тайны загадочной русской души и тем самым приблизить Endsieg. И вдруг такой афронт!

В качестве эксперта по психологии беглых академиков привлекается однокашник Никольского по учебе в Московском университете Д.П. Кончаловский, который и разъясняет ситуацию ко всеобщему удовлетворению: еще до революции Никольский пользовался благосклонностью еврейских издательств, преподавая в Минске, отдавал предпочтение студентам-евреям, а многие его так называемые «научные работы» являются дешевой халтурой.

Полагая, возможно, что сама идея национал-социализма не так плоха, а вот конкретное ее воплощение подкачало, Кончаловский в начале 1944-го оказывается втянут в еще одну авантюру: он назначается главой минского отделения российской национал-социалистической партии — карликовой организации, созданной главой локотского самоуправления Каминским в качестве политического крыла его армии РОНА.

В рукописи, переданной в мае 1951-го Даллину, Дмитрий Петрович скрупулезно описывает свои партийные будни: с марта по май 1944-го ряды партии пополнились десятком энтузиастов, также состоялось два открытых партсобрания, на каждом из которых присутствовали около 15 человек — пара бывших военнопленных, два или три газетчика и русские сотрудники местных немецких учреждений.

С горечью осознав, что Кончаловский не тот человек, который приведет их партию к торжеству и процветанию, русские национал-социалисты свергают Дмитрия Петровича, но наступление Красной армии и эвакуация Минска освобождают их от мучительной необходимости дальнейших кадровых решений.

Кончаловский к этому времени официально работает на айнзацштаб Розенберга, но неожиданно со скандалом порывает с ним и уезжает в Берлин: мол, ему обещано место в службе пропаганды генерала Власова. Через несколько месяцев, однако, выясняется, что обещаниями сыт не будешь, и Кончаловский снова предлагает свои услуги айнзацштабу и даже настаивает — «в связи с испытываемой материальной нуждой» — на скорейшем перечислении гонораров. Последний эпизод, который сохранили для нас архивы айнзацштаба и вовсе граничит с фарсом: в ноябре 44-го в берлинской штаб-квартире неожиданно задаются вопросом: а не поддельный ли Кончаловский на них работает? Подозрительность чиновников можно понять — в начале войны они были чересчур легковерны, что обогатило их шкафы увесистыми папками с допросами родственников Молотова, внебрачного сына Троцкого и других нарушителей Сухаревской конвенции. А теперь, когда неумолимо близится полный Endsieg, самое время навести порядок в документации.

Арбитром назначается служащий в айнзацштабе ленинградский профессор-фольксдойч, который браво рапортует: слышал в СССР о двух Кончаловских — художнике и враче; об историке ничего не слышал.

Благополучно выбравшись из водоворота последних месяцев войны, Кончаловский вместе с семьей оказывается в лагере ди-пи в районе Ганновера. Лишь в конце 1947-го сестре, живущей во Франции еще с дореволюционных времен, удается выправить все нужные документы, Кончаловские перебираются в Париж (там Дмитрий Петрович и умрет в июне 1952-го). Незадолго до отъезда из Германии он записывает в дневник:

«Вчера утром из Бонна... привезли номер немецкого журнала со статьей о Пете и фотографиями с его картин и его семьи. Он народный художник РСФСР и получил Сталинскую премию. На каких мы разных полюсах. Боже мой! Как все это могло так произойти, если подумать о наших исходных корнях в нашей отцовской семье, наших идеалах, о заветах наших родителей, о заветах той умственной и нравственной атмосферы, в которой мы выросли и воспитались? Мы потеряны друг для друга навеки, если бы даже нам и было суждено когда-либо увидеться».


"Яркость на пределе"

Рангсдорф, 1944

При всем многообразии версий о том, кем на самом деле был человек, называвший себя в немецком плену «Милетий Александрович Зыков», рассказ о конце его жизни во всех источниках одинаков. В июне 1944-го в деревню Рангсдорф под Берлином, где квартировал Зыков, прикатила легковая машина, в которой сидели несколько человек в штатском. Жители деревни слышали, как Зыков и его адъютант Ножин о чем-то беседуют с гостями на повышенных тонах. Наконец все погрузились в машину и уехали. Зыков и Ножин исчезли, больше их никто не видел. Полицейское расследование велось спустя рукава и никаких результатов не дало. После войны и немецкие кураторы Зыкова, и их русские подчиненные сходились на том, что за его похищением и физическим устранением стояло гестапо. Так закончилась карьера «бескорыстного антисоветского политика очень крупного масштаба», как характеризовал Зыкова позже один из соратников по власовскому движению.

Берлин, 1942–1944

После войны несколько бывших военнопленных расскажут примерно одну и ту же историю: летом 1942-го, вскоре после того, как их доставили в Берлин, в их камере появился среднего роста, коренастый, склонный к полноте человек в форме батальонного комиссара. Он представился Милетием Александровичем Зыковым и коротко рассказал о себе: 40 лет, родители придерживались социал-демократических убеждений, в молодости участвовал в Гражданской войне в качестве политработника, затем стал журналистом. Работал то здесь, то там, редактировал газету даже в Узбекистане, но в итоге дослужился до «Известий», где стал заместителем Бухарина. Но и по семейной линии связан с большевистской верхушкой: был женат на дочери Бубнова. Разумеется, состоял в партии, но был исключен в ходе чисток. Поддерживал «правую оппозицию», что вылилось в арест и пять лет ссылки. Вернулся перед самой войной, был призван на фронт и добровольно перебежал к немцам. Сейчас ему предложили возглавить новую газету для военнопленных, в известной степени самостоятельную и независимую, вот он и подбирает себе подходящих сотрудников.

Милетий ЗыковМилетий Зыков

Из немецких источников известно, что Зыков попал в плен летом 1942-го и произвел сильное впечатление на допрашивавших его офицеров в первую очередь своими экономическими познаниями. Зыкова немедленно переправили в Берлин, а на основании подготовленного им доклада вскоре была выпущена пропагандистская брошюра «Неминуемый крах советской экономики». Насчет неминуемости — надо признать — Зыков не ошибся, хотя и напутал с обстоятельствами и датами.

Уже в начале 1942-го лица, курировавшие немецкую военную пропаганду на восточном фронте, заметили, что эффективность их агитации от месяца к месяцу падает: уменьшается число перебежчиков, проникновенные строки популярного слогана «Бей жида-политрука, морда просит кирпича» все реже находят дорогу к очерствевшему сердцу красноармейца. Поэтому было решено сделать, говоря современным языком, перезапуск пропагандистской кампании. Теперь за немцев должны были агитировать русские, и не какие-нибудь лакеи или приспособленцы, а идеологически независимые союзники, сражающиеся плечом к плечу с вермахтом за светлое будущее. Лицо этой кампании было найдено в августе 1942-го, когда в винницком лагере для военнопленных чарующим трелям немецких вербовщиков поверил генерал Власов. Идеологом же и мозговым центром нового движения стал Милетий Зыков. «Благодаря силе своей личности», — поясняет в послевоенных мемуарах его немецкий куратор.

На первый взгляд перемены, действительно, были разительны. Политический манифест Власова обещал строительство Новой России без колхозов, лагерей и Сталина плюс организацию Русской освободительной армии, действующей в союзе с Германией. Из соображений пиара его назвали «Смоленской декларацией», чем были особенно озадачены жители Смоленска, авторов манифеста в своем городе не встречавшие. Газета «Клич», редактировавшаяся немцами и оставившая в истории журналистики неологизм «пленкорр», была закрыта, вместо нее появились «Заря» (для военнопленных) и «Доброволец» (для бойцов РОА). Формально редакторами были назначены бывшие советские генералы, на деле в обеих редакциях заправлял Зыков. Наконец, под Берлином в лагере Дабендорф открылась школа русских пропагандистов, в которой тот же Зыков со товарищи учил бывших военнопленных новой политграмоте.

Однако, как учил еще Энди Таккер, любой трест имеет слабое место. Слабым местом Русского освободительного движения было то, что немецкое командование — и в первую очередь сам Гитлер — не видели его вне пропагандистского контекста. То есть Власову и Зыкову дозволялось агитировать, не жалея порванных баянов, но ни о какой Русской освободительной армии как самостоятельной военной единице речь на деле не шла. Отдельные батальоны русских добровольцев воевали под немецким началом и под немецким контролем. Испытав взлет весной 1943-го, зыковская пропаганда вскоре начала увядать и стагнировать. Да и звезда самого Зыкова постепенно закатывалась (как мы убедимся впоследствии, вся карьера Зыкова состояла из коротких циклов, подчинявшихся одному и тому же шаблону: резкий взлет и стремительная посадка).

Сперва полоскали Мехлиса, на следующий день – Кагановича, на третий приходилось начинать сначала.

В русском Берлине Зыков быстро нажил себе множество врагов. Не в последнюю очередь из-за своих диктаторских замашек: в стенах «Зари» существовало только одно правильное мнение — зыковское. Сотрудников, оспаривавших его правоту, тем или иным способом выживали. Кроме того Зыков придерживался социал-демократических убеждений и не считал нужным их скрывать. Наряду с Пушкиным и Ломоносовым «Заря» славила Чернышевского, Горького и Маяковского, чем вызывала немалую оскомину, особенно у белоэмигрантов. Но главное: и немецкие начальники Зыкова, и его русские сотрудники были убеждены, что Зыков — еврей. Из-за этого, вспоминал зыковский куратор, «нам часто приходилось брать этого ценного сотрудника под защиту от нападок со стороны. После того как Зыков со всей редакцией перебрался в Дабендорф, недоверие к нему со стороны гестапо все более усиливалось». Сам Зыков свое еврейство отрицал, но «по какой-то причине избегал посещений врача».

После войны бывшие зыковские сотрудники утверждали, что благодаря твердой позиции шефа в первые месяцы в «Заре» не публиковалось пронацистских и антисемитских материалов. На самом деле, в первом же номере красовалась статья «Лейба Мехлис — генерал», написанная самим Зыковым (круг проклинаемых нацистами иудобольшевиков был узок: сперва полоскали Мехлиса, на следующий день — Кагановича, на третий приходилось начинать сначала. В минуты острого творческого кризиса выкапывали Радека и отправляли послом в Стокгольм). Но, вероятно, зыковским недоброжелателям борьба «Зари» с иудобольшевизмом казалась недостаточно искренней.

Доносы друг на друга в гестапо были излюбленным развлечением белоэмигрантов еще до войны. Вновь прибывшие экс-советские кадры с энтузиазмом поддержали этот почин. Зыков представлял собой настолько выдающуюся во всех отношениях мишень, что вызывает удивление, как он вообще дотянул до лета 1944-го. Последний донос поступил за несколько дней до похищения: ретивый сотрудник СД сообщал, что раскрыл в Дабендорфе масштабный заговор; нужно немедленно арестовать 49 человек, в том числе Власова, Зыкова и его адъютанта Ножина. Военные пропагандисты в ответ обвинили эсдэшника в слабоумии и склочничестве, что — этот ли донос стал последней каплей, другой ли — Зыкова уже не спасло.

Версия первая: Цезарь Вольпе

Все знавшие Зыкова в Берлине люди были убеждены, что он использует псевдоним. Первым попытку установить настоящее имя пропагандиста предпринял в 1950 году сотрудник эмигрантского журнала «Посев» А. Неймирок. По его мнению, Зыковым был известный ленинградский литературовед Цезарь Вольпе (первый муж Л.К. Чуковской). Он считал, что между Вольпе и Зыковым имелось портретное сходство, и кроме того припомнил, что как-то во время прогулки с Зыковым по ночному Берлину они заговорили о русской поэзии. Неймирок упомянул Веневитинова и добавил, что в книге «Поэты — современники Пушкина», изданной перед войной в Москве, он прочел любопытную историю: когда прах Веневитинова хотели перенести в другое место и вскрыли могилу, обнаружилось, что поэт лежит с вытянутыми вдоль туловища, а не скрещенными на груди руками. Так в те времена хоронили самоубийц. Зыков ответил, что прекрасно знает об этом, более того, он был одним из составителей книги и именно за эту деталь получил нагоняй от партийного начальства.

Действительно, в книге «Русские поэты — современники Пушкина», изданной в 1937-м (правда, в Ленинграде, а не в Москве), есть биографическая заметка о Веневитинове, в которой упоминаются вытянутые вдоль бедер руки покойника и высказывается предположение о самоубийстве поэта. Одним из составителей книги был Цезарь Вольпе, заметка подписана «Ц.В.».

В 90-х версия Неймирока пережила второе рождение: идея, что власовская программа написана известным литературоведом-евреем, показалась многим готовой и к тому же пикантной сенсацией. На самом деле, биография Вольпе практически никак не пересекается с историей Зыкова: он жил не в Москве, а в Ленинграде, не был журналистом, не работал в «Известиях», вряд ли обладал серьезными познаниями в экономике. Вольпе пропал осенью 1941-го, пытаясь перебраться через Ладогу на автомобиле, а Зыков был взят в плен летом 1942-го на южном фронте.

А главное, как выяснила в 1997-м журналистка «Известий» Э. Максимова, человек по имени Милетий Александрович Зыков в начале войны действительно жил в Москве.

Версия вторая: Милетий Зыков

«М.А. Зыков, родился в 1901 г. в Днепропетровске, призван Фрунзенским райвоенкоматом г. Москвы 27.03.42 , рядовой, 535-й гвардейский полк, нет известий с 19.07.42 , считать пропавшим без вести с августа 1942-го, запрос на розыск подавала после войны жена Малькова Надежда Давыдовна», — сообщили Максимовой в архиве министерства обороны.

535-й гвардейский полк входил в состав 2-й гвардейской стрелковой дивизии, которая летом 1942-го вела бои на южном фронте! Дотошная журналистка Э. Максимова отыскала в Ленинской библиотеке пару брошюр на сельскохозяйственные темы, изданных в начале 30-х в Воронеже и подписанных «Милетий Зыков». Кроме того, она нашла домовую книгу по адресу прописки зыковской жены и выяснила, что Н.Д. Малькова, по профессии художник-шелкограф, умерла в 1953-м. Собранная информация позволила Э. Максимовой сделать однозначный вывод: никакого псевдонима не было. Зыков использовал в плену собственное имя, чем ввел в заблуждение не только своих соратников, но и будущих исследователей.

Реконструкция биографии чем-то сродни собиранию пазла. Мы сидим перед кучей разноцветных кусочков и гадаем, как бы сложить их так, чтобы получился замок Нойшванштайн или хотя бы небо над Берлином. Но пазлы — надо отдать им должное — ведут себя куда приличнее исторических персонажей: они не лгут, не выдают себя за постороннюю мозаику и не пририсовывают себе усы и воинские звания.

Занявшись биографией Зыкова, я первым делом проверил очевидные зацепки. Увы, ни копание в родословной наркома Бубнова, ни листание подшивки бухаринских «Известий» не дали никакого результата. Послевоенная чекистская ориентировка обогатила лишь несколькими новыми псевдонимами Зыкова, как то «Николай Ярко» и «Николай Михайлович». Но нашлась еще одна ниточка: в Берлине Зыков рассказывал, что был сослан в Березово (тогда Остяко-Вогульский, сейчас Ханты-Мансийский автономный округ), где занимался написанием истории края. А один из мемуаристов припомнил, что Зыков, шутя над собственной внешностью, назвал свои глаза «ханты-мансийскими». Случайное совпадение?

Остяко-Вогульск, 1935–1936

В марте 1935 года председателем исполкома Остяко-Вогульского окрсовета был назначен старый большевик, один из руководителей крымского подполья при Врангеле, Владимир Васильев. В его свите на север приехали: Марк Перский, поступивший на должность экономиста Остяко-Вогульского окрплана, и Милетий Зыков, ставший ответсеком местной газеты «Хантэ-Манси Шоп». Через два месяца по поручению окрисполкома с Зыковым и Перским был заключен обоюдовыгодный договор: они обязались написать книгу по истории хантов и манси и получили под это достойное предприятие по тысяче рублей аванса. В дальнейшем сюжет неумолимо дрейфует в сторону романов о великом комбинаторе: окружком принимает решение в ознаменование пятилетней годовщины округа устроить пробег Остяко-Вогульск — Москва на оленьих и собачьих упряжках (Зыков входит в оргкомитет пробега). Параллельно он читает доклады на литературные темы и проводит сеансы одновременной игры в шахматы. Фельетоны, публикуемые Зыковым в газете, остры и агрессивны, он азартно бичует местных чиновников. Ему трудно возражать, ведь за зыковской спиной располагается орудие крупного калибра: «В связи с опубликованным в предыдущем номере газеты материалом... председатель окрисполкома тов. Васильев срочно затребовал...»

Но в феврале 1936-го материализация духов и раздача слонов заканчиваются: Васильева снимают, вслед за ним увольняют Зыкова и Перского. К счастью, рукопись книги о хантах и манси уже готова, Зыков рассовывает по карманам три тысячи рублей гонорара и покидает гостеприимный северный край.

Гром грянул через полгода. В августе в Москве проходит процесс «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Местные партийные органы по всей стране горят желанием не отстать от столицы и развесить на родных осинах собственных троцкистов. «Омская правда» публикует статью «Троцкистский последыш и либеральные меценаты», в которой Зыков и Перский разоблачаются как прощелыги, приехавшие в Остяко-Вогульск за длинным рублем, а Васильев и местная партийная верхушка как преступно близорукие спонсоры.

В коридорах редакции перманентно пахло троцкизмом.

«Кто такой Зыков (он же Николай Ярко)? — гневно вопрошает разоблачитель. — Это исключенный из партии троцкист, контрреволюционер, прожженный авантюрист». Историографические таланты Зыкова также не убедили скептически настроенного критика: «Книга этого троцкистского охвостья наполовину составлена из цитат, заимствованных из работ буржуазных историков».

Архив «Мемориала» позволяет довольно быстро выяснить судьбу напарника Зыкова. Марк Перский был арестован 4 февраля 1937 года в Курске, осужден на 8 лет лагерей за контрреволюционную троцкистскую деятельность, умер в августе 1941-го в лагере под Воркутой. Как спасся сам Зыков и что он делал между мартом 1936-го (отъезд из Остяко-Вогульска) и мартом 1942-го (призван в армию из Москвы), пока неизвестно.

Зато известно, где Зыков познакомился с Перским: в конце 20-х оба работали в Воронеже.

Воронеж, 1928–1930

14 мая 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР постановили объединить Воронежскую, Курскую, Орловскую и Тамбовскую губернии в Центрально-Черноземную область (ЦЧО). Столицей ее стал Воронеж, центральной газетой — местная «Коммуна». Редактором был назначен А.В. Швер, до того возглавлявший в Кзыл-Орде «Северную степь». В связи с укрупнением газете требовались новые кадры, и несколько человек Швер привез с собой, среди них фельетониста Милетия Зыкова. «Спец, знает газетную технику», — так охарактеризовал Швер своего подчиненного. Но между «варягами» и местными начались конфликты. Зыков, назначенный выпускающим, вдрызг разругался с рабочими типографии. Дело дошло до парткома. Зыкову поставили на вид и перевели из выпускающих в фельетонисты. Тем не менее редактор продолжал ему доверять: так, в начале 1930-го Зыкову поручили сопровождать Калинина в поездке по области. Репортажи Зыкова затем были изданы отдельной брошюрой, и именно ее 65 лет спустя нашла в Ленинской библиотеке Э. Максимова.

Закончилась воронежская карьера Зыкова почти так же, как и остяко-вогульская: его разоблачили, только не в местной, а в центральной печати. Журнал «Большевик» в начале 1931-го обрушился на одну из зыковских статей в воронежском издании «Ленинский путь»: «Имело место выступление ярко правооппортунистического характера, отражающее кулацкие принципы. Мы имеем в виду статью т. Зыкова „Как делить урожай в колхозе“... Тов. Зыков по сути выступает как теоретик кулацких лжеколхозов...»

К счастью для теоретика, к этому времени он находился за шесть тысяч километров от Воронежа.

Хабаровск, Москва, 1930–1933

Каким ветром Зыкова занесло на Дальний Восток — неясно, но его служба в «Тихоокеанской звезде» оказалась, даже по зыковским меркам, рекордно краткой. Принят на работу в сентябре 1930 года, в марте 1931-го уволен как бывший «активный участник контрреволюционной группировки» с уничижительной характеристикой «За время работы... делал неоднократные попытки дискредитировать коммунистов, возглавляющих отдельные сектора. Считая себя „незаменимым“ журналистом, он относился недобросовестно к поручениям, к основной своей работе».

Тем не менее предприимчивому фельетонисту удалось перепрыгнуть на пост дальневосточного корреспондента московского «Социалистического земледелия».

Чтобы как-то разнообразить сагу об увольнениях Зыкова, замечу, что из этой газеты он был изгнан в феврале 1932-го не как оппортунист или контрреволюционер, а всего лишь как злостный прогульщик. Но к тому времени он уже успел перебраться в Москву, где устроился на должность «децернента» (то есть ответственного сотрудника) редакции союзных известий ТАСС. Проработав в агентстве полгода, Зыков подал заявление об уходе «ввиду случившихся тяжелых личных обстоятельств». К счастью для нас, в архиве ТАСС сохранилось его личное дело:

«Зыков-Ярко Милетий Александрович, род. в ноябре 1901 г. в Екатеринославе, русский, мещанин, беспартийный, проживает: Москва, ул. Кропоткина, д.5, кв.14» (именно по этому адресу, судя по телефонному справочнику, до войны жила Н.Д. Малькова).

Список прежних мест работы Милетия Александровича выпукло подчеркивал динамичность его натуры.

Москва, Симферополь, Казань, Кзыл-Орда, 1923–1927

В 1923-м Зыков, ветеран Гражданской войны, член партии с 1918 года, приехал из Феодосии в Москву и устроился в редакционный сектор издательства «Молодая гвардия» на Старой площади. В коридорах редакции перманентно пахло троцкизмом. В центральной печати бурлили жаркие дискуссии. В подвалах «Правды» Ем. Ярославский громил фракционные партийные группировки. Случайно или нет, но Зыков оказался с неверной стороны баррикад, и в 1924-м его исключили из партии за «мелкобуржуазный уклон». Он вернулся в Крым, но и там не обрел ни покоя, ни воли. Компетентные органы впоследствии так излагали случившееся: Зыков «в 1925 году... работал в газете „Красный Крым“ под фамилией Ярко. Выдавал себя за члена ЦК комсомола, был арестован и посажен в дом заключения».

Сочтя жизнь в Крыму чересчур жаркой, Зыков поступил фельетонистом в газету «Красная Татария» (Казань), еще через полтора года перешел в «Советскую степь» (Кзыл-Орда), где и познакомился с А.В. Швером. История их переезда в Воронеж уже изложена выше.

Версия третья: Николай Ярко

Читатель наверняка обратил внимание на навязчивое мелькание фамилии Ярко. Она фигурирует как один из псевдонимов Зыкова в послевоенной чекистской ориентировке. Она упоминается в разгромной статье о «троцкистских последышах» в «Омской правде» в 1936-м. Она есть в личном деле Зыкова в ТАСС. И, наконец, под фамилией Ярко Зыков работал в газете «Красный Крым».

Возможно, это и есть настоящая фамилия Зыкова? Логично предположить, что после исключения из партии и бегства из Крыма подпись «Николай Ярко» была скомпрометирована. Нужен был новый псевдоним, и «Милетий Зыков» начал свое триумфальное шествие по газетным страницам.

Пока удалось найти лишь два текста, опубликованных в 20-е годы и подписанных Николаем Ярко. Первый — очерк о Великой французской революции, изданный в 1924-м в «Молодой гвардии». Все сходится: в этом издательстве Зыков тогда и работал.

Второй же текст — мемуар «Тюрьма, суд и казнь» — рассказывает об аресте крымских подпольщиков врангелевской контрразведкой весной 1920-го.

Екатеринослав, Крым, 1918–1920

Согласно анкете в архиве ТАСС, Зыков (для удобства продолжим называть нашего героя так) служил в РККА с 1918 по 1920 год, причем сначала участвовал в боях на Южном фронте (Екатеринослав, Симферополь), а в 1919–1920-м был в подполье в Крыму (очевидно, здесь он и познакомился с Владимиром Васильевым, при помощи которого через 15 лет покорил Остяко-Вогульск). Был арестован врангелевцами, осужден к каторге и освобожден из тюрьмы Красной армией.

Николай Ярко — автор мемуара «Тюрьма, суд и казнь» — начинает свой рассказ с того, что в феврале 1920-го вступил в отряд Орлова. Белогвардейский капитан Орлов поднял в Крыму бунт против своего командования под лозунгами «Довольно подлостей и преступлений от высшего командного состава! Довольно быть рабами и слепо идти за преступниками, губящими дорогую нашу Россию!». Бунт был вскоре белыми подавлен; впрочем, Орлову удалось бежать и расстреляли его чуть позже уже красные. Для нашей истории это несущественно, так как Ярко довольно быстро покинул отряд Орлова и направился в Симферополь, где присоединился к крымско-татарским подпольщикам-коммунистам. Вместе с ними он решил устроить в конце марта 1920-го налет на типографию татарской газеты «Миллет», чтобы добыть печатные шрифты; вместе с ними угодил в ловушку и был арестован. После жестоких побоев и допросов в кутеповской контрразведке большая часть подпольщиков была казнена, Ярко и еще несколько человек приговорены к каторге. В октябре 1920-го его освободили из тюрьмы красные.

Пересечения между анкетой в архиве ТАСС и мемуаром очевидны. Следовательно, «Тюрьму, суд и казнь» написал Зыков? Но тогда...

Версия четвертая: Николай (?) Аптекман

...сюжет совершает очередной поворот. Дело в том, что приговор белогвардейского суда гласил:

«1920 года апреля 12 дня Военно-полевой суд при штабе Добровольческого корпуса, рассмотрев дело... вольноопределяющегося Николая Михайловича Ярко-Аптекмана... приговорил вольноопределяющегося Николая Михайловича Ярко-Аптекмана к лишению всех прав состояния и к ссылке на каторжные работы на 8 лет».

Итак, практически во всех берлинских рассказах Зыкова содержалось зерно истины, хотя порой очень мелкое. Он действительно участвовал в Гражданской войне, а затем работал в центральной прессе, правда, не в «Известиях». Он служил в Красной армии, но не был батальонным комиссаром. Его исключили из партии, но не по делу «правой оппозиции», а четырьмя годами раньше...

Ах да, но как его на самом деле звали?

— В 1942-м в Берлине: Милетий Александрович Зыков;

— в 1933-м в Москве: Милетий Александрович Зыков-Ярко;

— в 1925-м в Крыму: Николай Ярко;

— в 1920-м в Крыму: Николай Михайлович Ярко-Аптекман;

— в 1916-м в Екатеринославе... В городском справочнике за этот год нет ни одного Ярко, зато в нем фигурирует несколько Аптекманов. А, судя по Михаилу Светлову или Александру Ясному, екатеринославская молодежь явно тянулась тогда к светлым, ясным, ярким псевдонимам.


У Игоря Петрова есть блог, в котором он делиться промежуточными результатами исследований
http://labas.livejournal.com/
Аватара пользователя
slepmehanik
Администратор
Сообщения: 4985
Зарегистрирован: 28 апр 2012, 17:05
Откуда: Санкт-Петербург
Контактная информация:

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение slepmehanik »

Да,любопытные истории....Вообще судьбы коллоборационистов,да и вообще предателей,достаточно интересны.Кто-то нашел свой конец в "Смерше",кто-то растворился в западной оккупационной зоне.Некоторые повторили конец Каминского.Вот если бы найти коллоборационистские газеты,типа "Речи" с их авторскими статьями,то было бы здорово! Потому что,даже зная,что некоторые тексты листовок составляли именно они - концов уже не найти....
Отец Сергий
Сообщения: 21
Зарегистрирован: 15 авг 2012, 23:01

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение Отец Сергий »

- "Вот если бы найти коллаборационистские газеты,типа "Речи" с их авторскими статьями,то было бы здорово!"

Чего их искать, вон они в папочке не полке лежат...
Аватара пользователя
slepmehanik
Администратор
Сообщения: 4985
Зарегистрирован: 28 апр 2012, 17:05
Откуда: Санкт-Петербург
Контактная информация:

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение slepmehanik »

:lol: Сергей,покажи,где эта полочка! Я сбегаю....
Отец Сергий
Сообщения: 21
Зарегистрирован: 15 авг 2012, 23:01

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение Отец Сергий »

Ишь, пионеры. Все-то вам расскажи, да покажи, да дай попробовать... ;)
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Аватара пользователя
Hohner
Администратор
Сообщения: 1195
Зарегистрирован: 28 апр 2012, 15:18
Откуда: Сталинград
Контактная информация:

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение Hohner »

Всем привет! У Игоря Петрова достаточно интересный журнал! Тем более, что тема пропаганды идет, что называется, рука об руку с персоналиями коллаборационистов и представителей эмиграции.

В этой связи хотелось бы привести очень интересный материал, на который я наткнулся в его ЖЖ:
http://labas.livejournal.com/1073944.html

Это информация о взаимоотношениях Александра Александровича Соболева - военно-морского атташе в Швеции, отказавшегося в 1930-м году возвращаться в СССР, с ведомством Розенберга.
Особенно шикарна его цитата в отношении использования русских эмигрантов в качестве переводчиков!
Нужно быть очень храбрым человеком, чтобы быть трусом в Советской армии.
Аватара пользователя
slepmehanik
Администратор
Сообщения: 4985
Зарегистрирован: 28 апр 2012, 17:05
Откуда: Санкт-Петербург
Контактная информация:

Re: Истории Игоря Петрова

Сообщение slepmehanik »

Да, человек был явно не глупый. Любопытно,что абвер с Канарисом в первый год войны наступил на эти же грабли - не смогли белоэмигранты и их дети работать в советском тылу. Куда более активной и подготовленной позже стала агентура из числа военнопленных.
Ответить

Вернуться в «История одной немецкой листовки»